НАСТЕННАЯ ЖИВОПИСЬ (рассказ)

Как только древний человек начал мало-мальски шевелить мозгами, ему захотелось отражать первобытную действительность, – так появилась наскальная живопись. Как только мой сосед по площадке Вадик Григорьев научился худо-бедно писать и читать, на стене около нашей двери появилось: «Наташка – дура». Ответ не заставил себя долго ждать. Я была на два года младше Григорьева, в школу еще не ходила, но читать и писать уже умела. «Сам дурак» – накарябала я ржавым гвоздиком.

Мы с Григорьевым были пионерами, в смысле первооткрывателями, в деле подъездной живописи: дом новый, жильцы заселились всего два месяца назад. Первым всегда трудно. Нелегко пришлось и нам: никто не оценил наших стараний. Более того, наше графотворчество вызвало бурное негодование родителей и соседей, за которым последовала жестокая кара. Весь вечер я простояла в углу. Григорьев отбывал аналогичное наказание. Через стенку мне было слышно, как он скулил: «Я больше не буду!».

Наука пошла мне впрок – я поняла, что стены портить нельзя. Григорьев же, хоть и был старше, не особенно это осознал. Не прошло и недели, как рядом с исторической надписью появилась иллюстрация: мой портрет во весь рост. Он был похож на рисунок первобытных живописцев. Зато очень отличался от оригинала. У существа на портрете были огромные оттопыренные уши, что являлось сущей ложью, – ушки у меня маленькие и аккуратные. На нарисованных руках было по три пальца, их у меня тоже необходимое количество. И довершали облик кривущие ноги колесом – тоже абсолютная ложь. Короче, сосед-портретист исказил действительность до неузнаваемости. Григорьев в этот же день был отшлепан бабушкиным тапком (родители уехали в командировку).

Повторный урок сосед усвоил. На стенах он больше не рисовал, не писал и вообще напрочь забыл о моем существовании. Не замечал, когда колесо его велосипеда давило слепленные мною куличики. Не замечал, когда я с огромными белыми бантами пошла в школу.

***
Не замечал, когда я уже перестала носить банты, гуляла допоздна и отшивала вечного провожатого – тощего и очкастого одноклассника Васильева. Наткнувшись на меня в подъезде, Григорьев лишь небрежно кивал. Даже наш кот Тарас был удостоен большего внимания.

А я, по законам жанра, по уши влюбилась в соседа Григорьева. Прекрасно осознавая, что мои шансы равны нулю, не смела даже на что-то надеяться. Он – высокий, красивый, отличник, спортсмен, активист, гордость школы, разбиватель девичьих сердец. Я – серая мышка, задачи за меня решает Васильев, на пионерских сборах считаю ворон, а на уроках физкультуры на лыжах приползаю вторая с конца, перед новенькой из Узбекистана, которая снег первый раз увидела. Успокаивало меня только то, что постоянной пассии у Григорьева не было. Но…

Однажды, 31 декабря, когда мы с мамой хлопотали на кухне, выяснилось, что кончилась сода. Мама планировала свой коронный торт. Тогда еще круглосуточных магазинов не было, но были добросердечные отношения с соседями. Меня отправили гонцом к григорьевской маме. Я вышла на площадку с пустой кружкой. По лестнице поднималась парочка. Переход на каждую ступеньку знаменовался долгим страстным поцелуем. Это был мой сосед Григорьев. С девушкой. В детстве, рисуя мой портрет на стене, сосед, видимо, из каких-то глубин своего подсознания вытащил представление об идеальной женщине, которому я, как вы помните, ничуть не соответствовала. А эта девушка соответствовала полностью. Уши как у Чебурашки, ноги как у ветерана кавалерии. Впрочем, скорей всего, это моя глупая ревность преувеличила или придумала ее недостатки. Мне бы ретироваться в свою квартиру, а я вместо этого остолбенела, уставилась на них, как известное млекопитающее на новые ворота. Наткнувшись на меня, целующиеся резко отпрянули друг от друга. Григорьев был красный и смущенный, фиолетовая помада четко запечатлелась на его губах.
– С Новым годом! – неприветливо пробурчал он.
– Я за содой, – ответила я.
– А мамы нет дома.
– Ты отличишь соду от соли?

В новогоднюю ночь меня после долгих сопротивлений силой вытолкнули из квартиры с половиной торта для Григорьевых. Я позвонила в григорьевскую дверь. Никто не спешил открывать, хотя присутствие живых существ явно слышалось из-за закрытой двери. Для очистки совести я позвонила еще раз. Мне не открыли. Когда я уже собиралась уходить, дверь заскрипела. Высунулась фиолетовая морда соседа.
– Чего тебе еще?
Даже не знаю, как это вышло, …но торт оказался на физиономии героя-любовника.

Утром 1 января на стене около нашей квартиры красовалась огромная надпись фиолетовой помадой: С Новым годом!

***
Со временем эта надпись выгорела, из ярко-фиолетовой сделалась бледно-лиловой. Также поблекли и мои чувства к соседу. Григорьев, окончив школу, отбыл учиться в училище военной авиации. Вскоре уехали из города и его родители. Первое время мне еще снилось, как Григорьев на белом коне в пурпурной мантии въезжает в наш двор, естественно – за мной. Снам не суждено было сбыться. Наверное, у Григорьева не было подходящего коня или мантии по размеру. Или, вероятнее всего, в его планы не входило появляться в нашем дворе. Потом я поступила филфак. Вскоре вышла замуж за одноклассника Васильева.

Однажды, когда на палитре моей жизни почему-то оказались только темные краски, когда Васильев был выставлен за дверь с вещами, я пришла домой и увидела нацарапанное на стене: Я был в 19, 20, 21.

Подписи не было, как и не было версий: кто бы это мог быть. Потому что быть никого не могло. Если бы Васильев захотел вернуться, на стене писать он бы не стал. Он просто выломал бы дверь (из скромного тощего очкарика он превратился в наглого пузатого дядьку и очки давно заменил линзами).

И второй вариант отпадал. Вариант временами потр#хивал меня (ну я-то, конечно, наивно думала, что не просто потр#хивал, а любил), умел быстро зарабатывать деньги, лихо водить машину, легко разбивать ребром ладони доски, а головой – кирпичи. Но писать, я подозреваю, он не умел или забыл, как это делается.

Весь вечер я промучилась в догадках. Потом решила, что ошиблись дверьми. А назавтра встретила на площадке нашу главную дворовую активистку – бабушку Качалкину. Бабушка Качалкина знала про всех жильцов абсолютно все, даже то, чего они сами о себе не знали.
– Как дела-то? – начала допрос с пристрастием соседка. – Это ты в такой короткой юбке ходишь на работу и тебя все еще не уволили?! А Вадька-то тебя дождался?
– Какой еще Вадька? – Эх, сдает бабушка Качалкина, склероз у нее что ли? Я никакого Вадьку не знаю.
– Здрасте! Какой еще Вадька?! Склеро у тебя что ли? – возмущается мне в ответ соседка, – Григорьев! Целый вечер тебя ждал, кругами ходил, уйдет, снова вернется. Три часа ходил, – как ни в чем не бывало отрапортовала бабушка Качалкина, как будто Григорьев не уехал отсюда 10 лет назад, а вчера только бегал по двору в коротких штанишках

Эпилог

Я уже два раза меняла фамилию, четыре – работу и ни разу – место жительства. И все двадцать лет, с момента моего заселения, этих стен не касалась кисть маляра. Каждый день прохожу мимо моего давнего портрета, который изрядно облупился, но очень дорог мне тем, что на нем я такая юная. Надпись: «Наташка – дура», тоже пострадала с годами, но актуальности своей не потеряла. А бледно-розовые каракули жарким летом, теплой весной и дождливой осенью радостно напоминают мне о новом годе. Мелкие цифры последнего послания как-то потерялись, стерлись, и слова «Я был» напоминают о том, что в моей жизни БЫЛ сосед Григорьев.

Однажды утром я увидела людей с валиками, кисточками и ведрами краски. Благодаря стараниям дворовых активистов во главе с бабушкой Качалкиной, коммунальная служба решила наконец-то сделать ремонт в нашем доме.

Как всегда, возвращаюсь домой поздним вечером. Пахнет краской. Ремонтом. Новой жизнью. Наконец-то! Поднимаюсь на свой этаж. Штукатурно-малярную гармонию что-то нарушает. И это что-то… надпись на свежей известке черным маркером: «Я проездом. Мой поезд на Гагаринск в 22:40».

Я посмотрела на часы. До отхода григорьевского поезда оставался час…

Рубрика: Непостоянный эпитет | Метки: , , , | Оставить комментарий

МАЛЫШ (рассказ)

Моя большая мечта – гипсокартонная перегородка, отделившая бы меня от коллег. Нас набито в одном помещении как призывников в общем вагоне. А столики с компьютерами стоят так близко друг к другу, что с соседкой слева Мариной мы задеваем друг друга локтями. Марина не замечает этого. Я вздрагиваю и передергиваюсь. А с соседом сзади Лешей, если мы одновременно резко откинемся на спинки стульев, можем стукнуться затылками.

Но я – вообще-то самая везучая. У меня только соседи слева и сзади – передо мной стена, а справа – окно. Если бы у меня еще был чужой локоть справа, как у Марины, или чужой монитор и лицо впереди, как у Леши, – моей психике был бы нанесен непоправимый урон. А так в минуты задумчивости я пялюсь в пустую белую стену, а в минуты грусти-усталости-нервозности – в окно.

Особенно мне нравится смотреть в окно. Но приходится делать это незаметно, не поворачивая головы, кося глазами, потому что надо мной висит видеокамера. Опасаюсь, что скоро у меня разовьется хроническое косоглазие.

Наше новое красивое, современное здание – объект точечной застройки, как случайно затесавшийся породистый пес в своре дворняжек. Вокруг нас серые типовые дома спального района времен Советского Союза. Мы слышали, что жители активно выступали против стройки, пикеты устраивали, но безрезультатно. Воткнули нашу многоэтажку так близко к старым домам, что если мы и жители соседнего дома откроем окна, можем спокойно переговариваться.

Однажды, оторвавшись от букв и цифр в мониторе, я увидела в одном окне малыша. И сейчас каждый день смотрю на него. Я не разбираюсь в детском возрасте – младших братьев и сестер у меня не было, детей нет – поэтому не могу точно определить, какого возраста этот малыш. Я даже не могу понять, мальчик это или девочка. Малыш странно одет – так выглядят на черно-белых детских фотографиях мои родители и многочисленные дяди-тети: в простых байковых синих штанишках, вязаных полосатых носочках и фланелевой кофточке, рисунок на ней я не могу разглядеть, в шапочке, завязанной под подбородком. Сейчас детей одевают не так – ярко, нарядно, модно.

Малыш частенько сидит на широком подоконнике. Он сосредоточенно играет маленьким пластмассовым медвежонком, листает большую книжку с картинками или внимательно смотрит на улицу, машет ручкой прохожим, хотя они и не видят его, разглядывает окна нашего здания. В такие моменты мне хочется ему помахать, хочется, чтобы он увидел меня. Но махать из окна в рабочее время из кабинета, полного народа, и под камерой – все равно что принести справку из психдиспансера, что состоишь у них на учете.

Я наблюдаю за малышом каждый день. Утром бегу на работу с мыслью, что увижу его. И пока он не появится в окне, сижу как на иголках, поглядывая на пустой подоконник. Появился – я успокаиваюсь и работаю, иногда посматривая на малыша. Мне хочется взять его на руки, прижать к себе, снять его шапочку, почему-то кажется, что у него мягкие светлые волосы, и погладить по голове.

Помимо малыша, на работе у меня есть еще одна тайна… «Выходи, я – после тебя, жди на том же месте», – получаю смс или сообщение по корпоративной почте в конце рабочего дня. Романы внутри корпорации категорически не приветствуются, поэтому нам приходится партизанить и шифроваться.

Я выбегаю из офиса, прячусь за дом, в окне которого сидит малыш, через 10, 20 минут или полчаса подъезжает большая белая машина, открывается дверь, я быстро влезаю.
– Извини, чуть задержался, ну иди сюда, моя маленькая, – меня обнимают большие ласковые, родные руки, гладят по голове, – поедем быстрее к тебе, ужасно хочу есть и тебя…

– Проект у тебя в какой готовности? – руки еще обнимают меня, а я не могу сосредоточиться ни на вопросе, ни тем более – на ответе.
– Скоро, я укладываюсь, все в порядке, – наконец-то переключившись на мысли о работе, сообщаю.
– Ну если ты сделаешь раньше, будет очень хорошо.

Уже поздно ночью я сажусь за работу.
Мне и Марине с Лешей приходится собирать информацию и данные с множества разных объектов, перепроверять их. Одна неверная цифра тащит за собой цепочку переделок, перерасчетов. Срок для создания такого проекта был маленьким, а важность – громадной.

Нас дергают все наши непосредственные руководители. А тех, видимо, большие боссы. С трудом мы его наконец-то сдали.

Замороченная проектом, несколько недель я толком не ела, не спала, даже в окно не смотрела. Я три дня ждала малыша в окне. Его не было. Болеет, наверное. Маленькие часто болеют. Только бы не переехал отсюда. Как я буду без него. Я уже не могла спокойно работать, ждала малыша.

Пришло по корпоративной почте письмо с новым техзаданием. Письмо было одного руководителя, переадресованное от другого. Я скачала задание и увидела «многоэтажную» переписку, начальники, не удалив, не заметив, забыв, видимо, случайно переслали мне с техзаданием. Ничего удивительного в том, что сидящие в одном помещении руководители переписываются, а не разговаривают, не было – у них тоже в кабинетах установлены камеры видеонаблюдения. А переписку можно вовремя удалить. Мы с Мариной и Лешей тоже делаем так. Я бы и смотреть их переписку не стала, если бы случайно взгляд не зацепился за мое имя.

– С проектом полный провал, зачем ты там поменял цифры и объекты? Это конец. Головы наши слетят.
– Не паникуй. Не слетят, сделаем первоначальный вариант, а все ошибки свалим на эту курицу, она же делала основную работу.
– Как ты на нее свалишь? У нее же есть правильный вариант, который она нам сдала. Она же запросто докажет, что это не ее ошибки.
– Сисадмину скажем «убить» у нее на компе этот вариант – ничего не докажет.
– Так у нее на домашнем есть. Она много дома работала.
– Ты на домашнем удали, когда у нее будешь. Или ты уже бросил ее? Как она?
– Да, странная, до сих пор не пойму: то ли полная дура, то ли до того умна…
– Да я не про ум. На хрен мне ее ум. Бросишь – скажи, я умею слезки подтирать брошенным влюбленным дурочкам. Они в такие периоды особенно трогательны и податливы.

Буквы поплыли. Дальше я читать не стала. Пришибленная случившимся, я не знала, куда деваться, бессистемно давила кнопки на клавиатуре, не замечала, что Маринин локоть давно уже уперся в мой, не ощутила, что так откинулась на спинку своего стула и лежу почти на Лешиной спине. Я, уже откровенно повернув голову, смотрю в окно – малыша все нет.

Я встала и направилась к выходу. Весь зал сотрудников с немым ужасом уставился на меня, как будто на мне из одежды были одни колготки, – начальство не одобряло даже короткие отлучки с рабочих мест, и мы, подчиняясь негласному закону, наскоро перекусывали прямо за рабочими столами. Накинув пальто, я пошла во двор дома, где жил малыш, вычислила подъезд, этаж. Звонила во все квартиры на площадке. Нигде не открывали. Я упорно обходила и звонила еще. Сверху спускалась старушка.
– Скажите, пожалуйста, в какой квартире маленький ребенок. Год-два – не знаю. Не знаю – девочка или мальчик.
Старушка странно смотрела на меня.
– У нас давно нет в подъезде маленьких детей. Очень давно, лет 10 точно.
– Ну как нет? Вот в какой-то из этих квартир на подоконнике все время сидит малыш, – я почти ревела.
– Девушка, у нас ни у кого нет никаких малышей. Эту квартиру сдают студентам-парням. Вот эту заняли гастарбайтеры, человек 10 их тут живет. В крайней алкоголики живут, так они в возрасте. Тут нет ни у кого никаких детей.

На ватных ногах вышла из подъезда. Реально – я сошла с ума. Я ведь никогда не видела, чтоб малыша кто-то на окошко сажал, снимал. Никогда не задумывалась, почему он сидит у окна целыми днями, с ним что вообще не гуляют, разве он не спит, как все дети. Никогда не видела, чтобы он плакал или смеялся. Не задумывалась, почему он всегда в одних и тех же штанишках, кофточке, шапочке – и зимой, и летом. И он ничуть не подрос за это время.

Выйдя из подъезда, прямым ходом отправилась к аптеке, две недели откладывала этот визит, каждый день убеждая себя, что это просто задержка и вот-вот… Не то что бы я не хотела беременности, просто у нас никогда не было об этом да и вообще о какой-то будущей совместной жизни разговоров. Сейчас же у меня, «зажатой в угол» очевидной подлостью, предательством прятаться за «потом» и «как-нибудь обойдется» не было смысла. «Ты не умеешь пользоваться полутонами, у тебя все резко, однозначно, – ругала меня в детстве преподаватель в художественной школе, – у тебя небо синее так однозначно синее, земля – черная, облака – белые». Я до сих пор такая: небо у меня синее, земля – черная, а облака – белые, и не умею пользоваться полутонами.

Две полоски ярко нарисовались на бумажке-тесте на беременность. Я спустила ее в унитаз. Беременность, нужная только мне. Предательство. Подлость. Провал в работе. Все разом. Все самые банальные ошибки, какие только можно совершить, я совершила. В такие моменты люди обычно жалеют себя, а я начинаю на себя сильно злиться: почему не поняла, не угадала, не распознала, не убереглась??? Хотелось взять себя за волосы и ткнуть лицом в этот унитаз, так чтобы разбить лицо в кровь – дура. Потом об кафельную стену – идиотка. Об пол – тупая курица. Чтобы все в кровище, как в кино, – дура, дура, дура…

– Ты что? – меня привел в чувство Маринин голос. – Ты вся в крови.
– Кровь из носа, – прохрипела я и умылась.
– Там какой-то шум-гам-ор, проблемы с проектом. Нас обвиняют, что много ошибок в расчетах, перепутаны объекты. Нам кажется, что что-то не так. Тебя не было, мы с Лешей искали проект у тебя на компьютере – не нашли.

Я смело зашла в кабинет начальника, он выпучил на меня глаза: такого нарушения субординации у нас никто себе не позволял – без вызова и без стука никто не заходил. Тем более это была я. Тем более к нему в кабинет.
– Мне нехорошо, – сказала я. – Я пойду домой, – кстати, если у Вас есть вопросы по проекту…
– Нет, – испуганно ответил он, пряча глаза за монитор, видимо, уже обнаружил, что прислал мне свою переписку.

Остаток дня я шаталась по городу, по набережной, по парку, какие только мысли ни возникали в моей голове за эти часы – от прыжка с моста в реку до эмиграции в Париж. Вернулась домой поздно. Я не знала, что буду делать дома. Не представляла, что буду делать завтра. Не придумала, что делать с работой. С беременностью. С собой. Со своей жизнью.

Во дворе было темно. Пусто. В песочнице кто-то копошился. Я подошла ближе. Сидя на краю песочницы, сосредоточенно лепил куличики малыш. Он был в тех же синих штанишках, в той же кофточке, оказывается рисунок, который я не могла разглядеть, – это оранжевые морковки с зелеными хвостиками, – в той же шапочке. Я взяла его на руки, стянула шапочку, погладила по голове, волосы были мягкими и светлыми.

Я прижала малыша к себе. За спиной у него аккуратно были сложены небольшие белые крылышки.

Рубрика: Непостоянный эпитет | Метки: , , , | Оставить комментарий

00 ЧАСОВ. 00 МИНУТ… (сказка-стеб)

Жила-была в одном городе (райцентре) N-ске девушка. Мама называла дочку «зараза-вынеси-мусор». Папа, в зависимости от времени суток: «мать-твою-бесово-отродье» и «доча-родненькая-спаси-папку-сбегай-за-пивом». Друзья — либо Janna, либо Jabba — в зависимости от настроения. А в милицейских протоколах она фигурировала как «гражданка Уголькова Яна Иосифовна». Жизнь ее была, как китайский трактор, сложная, дешевая и плохая.

Полученная с третьей попытки справка о неполном среднем образовании открывала перед Яной множество возможностей: поступить в N-ское училище санитарных техников или N-ский филиал Кембриджа.

А пока не решилась проблема выбора, девушка создавала материальную базу для своего обучения, работая автобусным кондуктором. Но выполняла она свои должностные обязанности неудовлетворительно. В ее автобусе, который в городе ласково называли «Луноходец» за его ядовито-цитрусовый цвет, с билетом можно было увидеть только редкого гостя города N-ска, незнакомого с местными традициями. Так как, рассматривая в окно проносящуюся мимо в «Ягуарах» и «Окушках» жизнь, Яна забывала обилечивать пассажиров. И вдобавок с трудом овладевала искусством подачи водителю звуковых сигналов с помощью кнопки. Вследствие чего автобус то останавливался в чистом поле, то проносился мимо остановочных комплексов, обдавая удивленных несостоявшихся пассажиров дымом, грязью и бешеным стуком пассажиров состоявшихся. Работа ей нравилась.

Наступал новый год. N-ск сверкал тысячами огней, отражавшихся в тонированных стеклах бандитских джипов, в зеркальных витринах модных бутиков, в остекленевших глазах стоящих на учете у нарколога подростков, в начищенных до блеска милицейских берцах, в стеклах очков (иногда разбитых) голодных и не очень студентов, в собираемых бомжами бутылках — над городом стояло яркое разноцветное, видимое, как сказал один водитель-дальнобойщик: «…» (что на литературном языке означает издалека) зарево.

Праздник чувствовался во всем: в окрестных лесах раздавались топоры дровосеков, сносящих под корень все, что хотя бы отдаленно напоминало хвойный символ нового года. По данным налоговой инспекции, резко возрос доход владельцев точек (легальных и не совсем), торгующих горячо любимыми народом напитками. Из потребительских корзин прохожих нескромно выглядывали будущие шедевры праздничного стола. Количество часов сна пожарных резко сократилось в связи с участившимися случаями несанкционированного применения пиротехнических изделий. Специальные службы собирали по улочкам и переулочкам бесчувственные тела тех, кто, как говорят в народе, празднику рад. Даже погода приняла всевозможные меры, чтобы не омрачить предстоящий селебрейшин — огромные кусья снега пикировали на праздничный N-ск, нежный морозец окрашивал щеки, носы и уши людей в красный, белый, синий цвета… Имело место быть 31 декабря.

Только в стены единственного дежурного автобуса, уныло перемещающегося по пустой обледенелой дороге, праздник почему-то забыл постучаться. Как вы уже догадались, этой несчастной транспортной единицей был «Луноходец». Яна сидела в холодном вакууме пустого салона и с грустью арабского летчика-камикадзе думала о бренности своего бытия. Слезы капали на кондукторскую сумку, НАТовские камуфлированные штаны и отечественные валенки с калошами. В порыве своей безотчетной грусти девушка даже не заметила, что ее казенная шапка-ушанка, волосы и нижняя часть уха примерзли к холодному стеклу. Ситуация такая, что хоть пеньковый галстук примеряй.

Вдруг ослепительный свет ксеноновых фар нашарил во мраке одиноко стоящую человеческую фигуру. От неожиданности Яна резко сжала ручки кресла, случайно задев сигнальную кнопку. Автобус остановился. В открывшуюся дверь ворвался поток жутко морозного воздуха. Больше ничего не происходило. Изумленная девушка, затаив дыхание, выглянула в открытую форточку — ни одной живой души, только загадочно мерцали далекие звезды, безмолвно плыл в ночном небе рогатый месяц, будоража холодную кровь некоего существа, которое протяжно выло из ближайшего перелеска. Над равниной зловеще возвышался полуразрушенный остов заброшенного элеватора. Картина вызывала такой ужас, что Яна, содрогнувшись, вдавила кнопку, издав длинный протяжный громкий сигнал, означавший «полный вперед». Автобус передернулся всеми своими частями, рванул с места с опасной для жизни скоростью — 60 км/ч. Яна потихоньку начала успокаиваться.

Но тишину нарушил хриплый булькающий кашель. Сердце несчастной девушки на секунду прекратило свою привычную работу, но, опомнившись, забилось с такой частой, от которой пришел бы в негодность немецкий осциллограф последней модификации.
— Кто здесь? — едва выдавила Яна.
— У меня проездной, — продребезжал старческий голос, не вызывающий доверия.
— Я… я… не видела, как вы вошли.
— Сидор Валерьевич Морозов. Гостинцы внучке везу. Люблю я ее, внучку мою. А ты, Яночка, все грустишь?
— Откуда вы меня знаете? — оторопев, прошептала девушка.
— Я много чего знаю — долгую жизнь прожил. Да ты не бойся, дочка, садись рядом.

Обомлевшая, Яна робко прошла в дальний конец салона, где и находился таинственный собеседник. Откинувшись на дерматиновую спинку сиденья, на нее смотрел маленький тщедушный старичок в оранжевом пуховике, с пышной седой бородой. На густые брови была надвинута ярко-красная шапочка с надписью «NIKE», правая рука с набитой на ней татуировкой в виде снежинки бережно придерживала вместительный красный рюкзак, доверху чем-то наполненный.
— Не печалься, дочка, все у тебя еще будет: и любовь, и счастье, и богатство, и успех, и колготки «Omsa» за 987 рублей — только умей ждать. И помни, главное в жизни — не проехать свою остановку! А то некоторые занимаются определением количественного состава птиц семейства вороновых в решающие моменты жизни, а потом: «Ну почему я такой ло-о-ох неадекватный?»

В то же самое время по той же самой дороге, только в перпендикулярном направлении, продвигался объект на четырех ногах (точнее, лапах), неопределенной окраски, щенок Бобик смешанных кровей — плод запретной любви Альмадинакса Ланкастера, стаффордширского терьера, и местной королевы мусорных баков Жучки. Водитель «Луноходца», мечтая о традиционном тазике горячих пельменей, миске оливье, бутылке «Столичной», поздно заметил надвигающуюся хвостатую опасность, но, вовремя вспомнив библейскую заповедь «Не убий!», применил экстренное торможение…

Яна, потирая ушибленную жизненно важную часть тела (ту, которая соприкасается с кондукторским сиденьем), ругаясь непечатными словами, пыталась принять вертикальное положение, что удалось только с шестого раза. Продолжала выражать свое негативное мнение о шофере автобуса: «Тоже мне — Шумахер!» Обо всем автотранспортном предприятии: «Концерн хренов!» О неоптимальном графике работы: «Двадцать пять часов в сутки!» О стервах-диспетчершах: «Чтоб вам всю жизнь ездить на задней площадке в час пик!» Об отрывающихся у кого-то на даче друзьях: «Предатели — без меня!» О предках, уехавших на все праздники к родственникам: «Все лучшее — детям!» О потерянной безвозвратно новогодней ночи: «Все люди как люди, а я в автобусе!»

Вдруг Яна обнаружила, что пейзаж за окном не соответствует привычной местности маршрута. А автобус, что самое интересное, едет сам без водителя. Да и старик Морозов тоже ее покинул, исчезнув по-английски. Терпение девушки лопнуло, как пятая запасная шина. Она сдернула с себя кондукторскую сумку и метким (Федор Смолов отдыхает!) ударом валенка оправила ее в «запасный выход». Калоша — гордость отечественной резиновой индустрии — полетела следом.
«Хочу праздник! Хочу елку со звездой! Хочу фейерверк до неба! Хочу коктейль с вишенкой! Хочу бутерброд с икрой! Хочу блестящее платье, как у Милы Кунис! Хочу бой-френда с лицом Эштона Катчера, фигурой Василия Ломаченко, чувством юмора Павла Воли и кошельком Романа Абрамовича!»….

01 января, 00 ч. 00 мин. 10 сек.
Бой курантов. Брызги шампанского. Яна Уголькова, влюблено глядя в глаза Эштона Катчера, загадывает желание: «Пусть это длится вечно!»

P.S. Вы не верите? Да я, в принципе, тоже не верю. Но какой же Новый год без сказки?!

 

Рубрика: Непостоянный эпитет | Метки: , , | Оставить комментарий

ВРАТЬ ИЛИ НЕ ВРАТЬ?

Я не умею врать. Как только начинаю что-то сочинять-выдумывать-лукавить-свистеть-гнать-плести-заливать-говорить неправду, бегущей строкой на моем лбу высвечивается большими буквами «ВРЁТ!» (слава Богу, что хоть нос, как у Пиноккио, не растет!). Поэтому я никогда не вру! Я… импровизирую!

Помню, как в первом классе меня наказали родители за прогулянный школьный день. Стоя целый вечер в углу, печально отковыривая пальчиком розочку на обоях, усиленно (так что чуть косички от напряжения от башки не отвалились) раздумывала: почему родители не поверили? что не так в моей истории про прилетевших в наш двор инопланетян? Я ведь очень подробно, в деталях, описала и летающую тарелку, и зеленых человечков, которые чуть не забрали меня с собой?..

Да меня вообще в этот день дома не было! – говорю надоевшему кавалеру через много лет после истории с инопланетянами, застенчиво пряча взгляд в чашку с капучино, – у нашей организации было очень срочное и секретное письмо президенту, меня отправили его доставить в Кремль.

Дома, говоришь, не было, секретное письмо президенту… – и подозрительно пыхтит.

Припоминаю, что в дверь звонили как раз тогда, когда я мыла пол в коридоре и, отвлекая себя от скучного занятия, пыталась переорать Кипелова: «Я свободееееееееееееееен!».

Как не умею, не могу и не хочу врать, так же не переношу ложь от других, буквально чувствую ее по запаху. Сбежала, случайно уличив его в гнусном вранье, от мужчины, которого любила больше жизни и жизни без него не представляла. Я ушла молча, тихо. Он даже не сразу понял, что я смылась, думал, носик припудрить пошла. Я ушла поздно вечером, зимой, мы были за пределами городской черты, но это не имело никакого значения, даже если бы мы были за 200 км от города, я все равно бы ушла. Я думала – сдохну по дороге, в общем-то и хотелось сдохнуть, но при побеге ни разу не оглянулась, не остановилась, когда он меня догнал. И не дала ему ни малейшего шанса на объяснение, попытку примирения.

Тоже из-за лжи бросила престижную, финансово выгодную и почти халявную работу, ушла на улицу, на хлеб-воду и фигу-с-маслом, потому, что остаться там означало – врать 8 часов в день 5 дней в неделю большому количеству людей.

Народная мудрость тоже призывает говорить правду: лучше умереть, чем неправду стерпеть;  мир правдой держится; ржа ест железо, а ложь – душу; вранье не введет в добро, меньше врется – спокойней живется.

Но что бы народная мудрость ни говорила про ложь, мы все равно обманываем, лжем, врем. Врем на каждом шагу и изредка обманываем. Врем ради выгоды и ради шутки. Обманываем мастерски и лжем бездарно. Используем ложь как средство самозащиты и как инструмент для достижения своей цели.

Управляй мечтой! Ты этого достойна! – заманчиво врет реклама. Ну я уже управляю мечтой, матерясь (если одна – то вслух, если с детьми – то молча) на других участников дорожного движения, потому что повелась на этот обман, взяла кредит на всю оставшуюся жизнь на эту мечту в полной комплектации!

Буду бороться с несправедливостью и высокими тарифами на коммунальные услуги – беззастенчиво лжет народный избранник, а уже на следующий день после оглашения результатов выборов телефон в его общественной приемной не отвечает на звонки избирателей, а к концу депутатского срока в налоговой декларации депутатской жены есть все – от заводов до пароходов. И мы, избиратели, ведь знали, что именно этим все закончится, но в очередной раз надеялись: а вдруг этот честным окажется!

Я на совещании – устало лукавит мой начальник, закрываясь в кабинете, и мы его в этом лукавстве всецело поддерживаем, потому что на этот раз он там заперся не с шл#шистой секретаршей, а с важными документами, и, если он их сию минуту не подпишет, то нас всех вместе взятых с ним во главе отымеют так, как шл#шистой секретарше даже и не снилось.

Я с подругой летал в Таиланд – искажает факты, болтая во время кофе-паузы, коллега, я делаю вид, что верю, а сама давным-давно знаю, что эта подруга носит не юбки, а брюки, галстуки, фамилия ее заканчивается на -ов, а разговаривает она на противный манер, противно растягивая слова, потому как, какое мне дело до того, с кем коллега спит и отдыхает в Таиланде, как сотрудник он в нашей команде незаменим.

Это не мы, это Васька – хитрят мои дети, сваливая на кота поломку домофона, тоже хитро улыбаюсь, даже не пытаясь вывести их на чистую воду, они же первые ощутят неудобства от отсутствия домофона, потому что ключи занимают «почетную» третью позицию, после шариковых ручек и второй обуви, в их списках потерявшихся вещей.

Нагло гонит старшая сестра, что не забирала из бабушкиного дома старые иконы. Я не верю, но не связываюсь, потому что, если начну разбираться, то мы подеремся, как в детстве, и я, как в детстве, одержу над ней победу с помощью грубой физической силы. Свистит своей подруге мой младший брат: в 8 утра появился «в сети» не потому, что только что вернулся с мальчишника домой, а пожелать ей «доброго утра», я молчу, потому что это все-таки мой брат, а подружка у него черт-знает, какая по счету, я уже не стараюсь запомнить их имена.

Как бы я сама ни ратовала за правду, все равно я тоже лгу. Но не все окружающие заслуживают, чтобы я говорила им правду, и далеко не все заслуживают, чтобы я им врала. Иногда вру подруге, что занята и не могу с ней встретиться, а у самой просто плохое настроение, но делиться своими ощущениями ни с кем не хочется, также поступаю с родителями. Еще могу не то чтобы обмануть, а просто не сказать правды. Так, бабушка до сих пор думает, что я не ношу подаренные ею сережки не потому, что их с меня сняли темным вечером около студенческого общежития, а потому что я их берегу и жалею. Вру своему мужчине, иногда скрывая свои встречи со старыми друзьями, или умышленно преуменьшая значение этих посиделок, не потому, что действительно есть что скрывать, а исключительно следуя поговорке меньше знаешь – крепче спишь. Ну зачем ему знать, что на кладбище к погибшему другу нас возил именно мой «бывший», а после встречи с коллегами я вернулась не в двенадцать ночи, как сказала ему, а под утро…

Единственные, кому стараюсь не врать, – это детям. Они чуткие, сразу раскусят и отомстят в будущем.

Очень часто люди не верят, когда говоришь им правду. Помню, анекдотичный  случай: закрутился у меня на работе романчик с айтишником (а выглядел он ботан ботаном, серьезным-пресерьезным), и один раз он, забив на работу, жил у меня неделю и трубку не брал. Все волновались, бегали, причитали: где он? где он? Ну, я, чтобы коллектив не волновался, сказала: да у меня он уже третий день… Мне никто не поверил, а когда парень вышел на работу, еще и ему нажаловались: негодяйка какая, Мату Хари из себя строит, да про тебя всякие непристойности сочиняет. Вот тебе и правда! А поскольку ботан-айтишник даже не из-за тридцати серебряников, а из-за собственной сс#кливости сдал меня коллективу: не слушайте ее, болел я, то наш романчик закончился тут же, а вопрос: врать или не врать – решился сам собой без мучительных раздумий и сомнений.

Да и вообще в любых других ситуациях я мало мучаюсь и терзаюсь сомнениями, решая – врать или не врать, потому что всегда помню слова Авраама Линкольна: можно ВСЕ ВРЕМЯ дурачить НЕКОТОРЫХ, можно НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ дурачить ВСЕХ, но главное НЕЛЬЗЯ все время дурачить всех.

правду искала vasha-natasha

 

Рубрика: БЕСсюжетно | Метки: , , | Оставить комментарий